Электрическая библиотека научной литературы по гуманитарным
Учебные материалы


Электронная библиотека научной литературы по гуманитарным



Карта сайта gasoling.com

Таблица 8.3.

Результаты экспериментов на оценку общего уровня знаний, демонстриру­ющие фундаментальную ошибку атрибуции

^ Оцениваемая подгруппа



Оценка группой наблюдателей



Оценка отвечающими



^ Оценка спрашивающими



спрашивающие

0,73

0,68

0,63

отвечающие

0,46

0,56

0,61

и задать какие-нибудь сложные вопросы. Нечетные должны были попы­таться на эти вопросы ответить. После окончания эксперимента все учас­тники оценивали общий уровень знаний тех испытуемых, которые зада­вали вопросы, и тех, которые отвечали на них. Результаты приведены в табл. 8.3. Как видно из таблицы, те испытуемые, которые в силу сугубо случайных обстоятельств получали возможность задавать вопросы (осно­ванные на их собственном, идеосинкретическом знании), получили более высокие оценки знаний и интеллекта, чем испытуемые, которые столь же случайно были вынуждены отвечать на эти вопросы. Различия отсутство­вали лишь в оценках группы задававших вопросы, очевидно, сохранив­ших способность критической оценки своих достижений46.
В терминах рационального выбора особенно сложно объяснить об­наруженный Канеманом и Тверски эффект обрамления {framing effect), связанный с эмоциональным тоном событий. Влияние эмоционально­го контекста можно проиллюстрировать следующим простым приме­ром. Что бы вы предпочли: 1) получить 100 евро или 2) бросить монет­ку и с вероятностью 50% либо не получить ничего, либо получить 200 евро? В подобном позитивном контексте большинство людей выбирает первую возможность, демонстрируя нечто вроде стратегии «Хватай деньги и беги!». Рассмотрим, однако, другую, формально симметрич­ную задачу. Что бы вы предпочли: 1 ) отдать 100 евро или 2) бросить мо­нетку и с вероятностью 50% либо ничего не отдавать, либо отдать 200 евро? В этом случае многие неожиданно обнаруживают склонность к риску и выбирают вариант с бросанием монеты. Перспектива потери (негативный эмоциональный контекст) скорее, чем перспектива выиг­рыша (позитивный эмоциональный контекст), заставляет нас предпри­нимать какие-то дополнительные действия, в том числе связанные с дополнительным риском (см. 9.4.3)47.

254
46 Можно лишь догадываться, какую роль подобные эффекты играют в случае экзаме­
национных оценок и в любых других ситуациях, при которых в силу социальных обстоя­
тельств лишь одна из сторон может задавать вопросы, другая же должна на них отвечать.
47 Канеман и Тверски (см. Kahneman, 2003) попытались построить теорию принятия
решений (теорию перспективы — англ. prospect theory), основанную на эмпирических

Еще интереснее следующая задача Канемана и Тверски. Предполо­жим, что в некотором городе вспыхнула эпидемия трудноизлечимой бо­лезни. Всего заболело 600 человек. Существуют два альтернативных спо­соба лечения, А и Б. Если использовать вариант Л, то будут вьшечены 200. Если использовать вариант лечения Б, то с вероятностью 1/3 удастся вы­лечить 600 больных, но с вероятностью 2/3 могут погибнут все 600. Когда задача представлена ц этой форме, то примерно 72% испытуемых выби­рает вариант лечения А, хотя математическое ожидание излечения при использовании варианта Б (то есть при многократном повторном его выборе в случае возникновения аналогичных ситуаций) также составля­ет 200 вылеченных пациентов. Эта задача, однако, может быть перефор­мулирована, казалось бы, несущественным образом. Пусть в некотором городе вспыхнула серьезная эпидемия, так что в общей сложности забо­лело 600 человек. Если использовать вариант лечения А, то погибнут 400 человек. При использовании варианта Б с вероятность 1/3 можно будет спасти всех, но с вероятностью 2/3 все 600 больных погибнут. Несмотря на то, что данная задача формально полностью идентична предыдущей, в этом случае 78% испытуемых выбирают вариант лечения Б.
Проблематичной в объяснении решения этой задачи (она также из­вестна в литературе как «дилемма генерала» — некий полководец вы­нужден при выходе из окружения жертвовать частью своих солдат для спасения остальных) вновь оказывается коммуникативно-прагматичес­кая интерпретация некоторых из высказываний. Когда мы читаем или слышим «будут вылечены 200 человек», то известная незакрытость этой фразы оставляет шанс на то, что речь идет в действительности о «как минимум 200», то есть число вылеченных может оказаться и несколько больше. При переформулировке «погибнут 400» опять же возможное прочтение близко интерпретации «как минимум 400». Таким образом, в прагматическом отношении (см. 7.4.1) оба варианта задачи по их смыслу далеко не эквивалентны, что, скорее всего, и находит отражение в при­нимаемых испытуемыми решениях. Это предположение было отчасти подтверждено в одной из последующих работ, где среди прочего меня­лось количество больных и степень их близости к испытуемому (Wang, 1996). Если общее число заболевших было небольшим (6 или 60), то эф­фект контекста становился менее выраженным и приоритет отдавался выбору вероятностного варианта. Этот последний был более приемлем с точки зрения принципа социальной справедливости, так как он давал шанс на выздоровление каждому заболевшему (см. 8.4.2).
данных об особенностях решений человека, в частности, на выявленной в связи с анали­
зом эффекта обрамления асимметрии решений в контексте возможных потерь или при­
обретений. Эта теория не получила, однако, большого распространения, так как спорны­
ми остаются сами положенные в ее основу феномены. В недавней попытке объяснить
обнаруженную Канеманом и Тверски асимметрию стратегий принятия решений в ситуа­
циях выигрыша или проигрыша было высказано предположение, что испытуемые про­
сто всеми силами стараются избежать отрицательных эмоций (Anderson, 2003). Возмож­
ная эвристическая функция эмоций будет рассмотрена нами ниже (см. 8.4.2 и 9.4.3). 255
С анализом прагматики, то есть с учетом социального контекста ситуации и различий того, что сказано и что только подразумевается, связана наметившаяся в последнее время реабилитация типичных осо­бенностей решений, основанных на упрощающих процессы поиска эв­ристиках. Даже простейшие эвристики — и именно в этом состоит их исходная интерпретация в логике, математике и психологии — могут быть полезны как предварительная основа решений в условиях, когда мы не располагаем всеми необходимыми для оптимального решения сведениями либо, как тоже часто бывает в реальных условиях, такое ре­шение объективно невозможно. Речь может идти о более или менее обоснованном — и в этом смысле вполне разумном — принятии реше­ний с одновременной экономией времени и сил на процессах поиска информации.
Простейшей стратегией принятия решений является вариант эври­стик доступности и репрезентативности, получивший название эврис­тики знакомости. В одной из работ Герда Гигеренцера и его коллег (Goldstein & Gigerenzer, 2002) испытуемым в Германии или США пред­лагалось указать город с большим населением в парах городов Биле-фельд — Ганновер, Сан-Антонио — Сан-Диего. Оказалось, что немец­кие испытуемые, никогда не слышавшие о Сан-Антонио в отличие от Сан-Диего, быстрее дают правильный ответ (Сан-Диего), чем амери­канские студенты, располагающие некоторыми знаниями об этих горо­дах. Обратная картина наблюдалась в случае оценки немецких городов Билефельда и Ганновера. Испытуемые явно используют что-то вроде правила «Раз я никогда ничего не слышал об этом городе, значит, он должен быть совсем небольшим». Существуют и более серьезные при­меры применения данной эвристики. Так, инвесторы, практически ни­чего не знающие о компаниях, представленных на американской бир­же технологических акций NASDAQ, и слышавшие лишь о наиболее крупных фирмах, таких как Microsoft, в конце концов оказываются примерно столь же успешными (или неуспешными), как и большин­ство экспертов, одновременно с ними работающих на этом рынке48.
Это делает понятным еще одну причину распространенности эври­стик — они облегчают КОНТРОЛЬ, обеспечивая эффективный отбор часто действительно важнейшей информации. На последнем примере, впрочем, можно вновь видеть потенциальные опасности подобных уп­рощенных стратегий. В случае покупки технологических акций негатив­ной стороной опоры на эвристику знакомости является то, что ведущие компании ведут рынок не только на стадии общего роста, но и на стадии
48 Эвристика знакомости используется в работе одной из наиболее известных в насто­ящее время систем поиска информации в Интернете, Google. Информация предоставля­ется пользователю прежде всего в порядке общей частоты ссылок на некоторую страни­цу, так как на основе одного лишь совпадения с критериальными понятиями может быть 256 одновременно выделено слишком большое их число.
так называемого «медвежьего рынка», то есть в период снижающихся котировок, когда они могут лидировать в падении курса. Таким обра­зом, фундаментальная проблема оптимизации наших решений и дей­ствий в конечном счете состоит именно в том, что полной информа­цией о будущем развитии событий не располагает никто.
Итак, насколько рационально мышление человека? Чтобы ответ стал очевидным, можно предложить незначительное изменение этого вопроса: «Может ли человек мыслить математически?». Совершенно ясно, что люди могут использовать, а могут и не использовать приемы математического рассуждения в зависимости от специальной подготов­ки, а также индивидуальных и ситуативных факторов. Это же справед­ливо и по отношению к мышлению. Сложность реальных ситуаций та­кова, что мы неизбежно будем совершать ошибки, в особенности при использовании неестественного формата представления знаний, недо­статочной практики или неполной теоретической работы с моделями возможных миров. Осознание этих успехов и неудач и ведет к форму­лировке логических законов, — процесс, который, кстати, продолжает­ся до сих пор (Kripke, 1982; Непейвода, 2000). Поэтому современная трактовка вопроса связана с различением прагматической рационально­сти, обеспечивающей успех в определенной области деятельности, и формальной рациональности, которая служит предметом конструирова­ния в математической логике.
8.4.2 Новые веяния в исследованиях решений
Новые аспекты анализа процессов принятия решения в когнитивной науке связаны с более полным учетом социальных, психологических и коммуникативных переменных, то есть с контекстами, в которых при­менение универсальных нормативных моделей из математических ис­следований операций и из теории вероятностей перестает играть преж­нюю центральную роль. Причины этого можно проиллюстрировать старой английской притчей о городском дурачке. В одном маленьком городе жил-был известный всем дурачок. Он был так глуп, что, когда од­нажды кто-то предложил ему на выбор фунт или шиллинг, подумав, выбрал шиллинг. Узнав об этой немыслимой глупости жители города наперебой стали предлагать ему выбрать между шиллингом и фунтом и всякий раз он настойчиво выбирал шиллинг. Этой странной привычке он, кажется, не изменил до сих пор... (напомним, что один фунт равен 12 шиллингам). Мораль этой притчи такова: сделайте «глупый» выбор, и у вас может появиться новый шанс в жизни!
• Под вопросом прежде всего оказывается принцип максимизации полезности. В самом начале этого раздела мы упоминали длительное время доминировавшее в экономике мнение, согласно которому человек есть рациональное, максимизирующее выигрыш (или полезность тех или 257
иных действий) существо — Homo economicus. Под влиянием примерно 20 лет наблюдений поведения инвесторов на рынке ценных бумаг мне­ние экономистов о рациональности поведения человека стало меняться. Эти наблюдения показывают, что влияние психологии на биржевые со­бытия не может быть смоделировано с помощью нормативных матема­тических моделей. В период нестабильности рынка, когда настроение участников начинает колебаться между эйфорией и паникой, норматив­ные модели перестают адекватно описывать их поведение49. Наиболее явно неоптимальность принимаемых инвесторами решений проявляет­ся в том, что большинство из них покупает акции на пике подъема рынка и продает при его падении, причем это делают не только новички, но и большинство профессионалов. На достаточно продолжительных отрез­ках времени более половины менеджеров инвестиционных фондов де­монстрируют результаты, худшие, чем соответствующие рыночные ин­дексы. Иными словами, не принимая никаких решений и просто следуя колебаниям рынка, можно было бы добиться лучших результатов.
В экономических науках в последние годы возникло особое на­правление, получившее название поведенческой экономики. Данное на­правление подчеркивает низкую предсказуемость и иррациональность человеческих решений, пытаясь исследовать их особенности эмпири­чески. ^Примером работ по поведенческой экономике служит недавний, проведенный журналом «The Economist» анализ работы нью-йоркских таксистов. Оказывается, часто они по собственной инициативе просто стараются заработать за день определенную сумму. Если подобный «дневной план» выполнен, то они отправляются домой, если нет — то работают несколько дольше, чем обычно. Эта стратегия, наверное, не вызывает особого удивления, но с формальной точки зрения она дале­ко не оптимальна. Дело в том, что различные дни отличаются тем, на­сколько большим является спрос на услуги таксистов, а при выбранной «плановой» стратегии они в среднем работают меньше в удачные дни и больше в неудачные. Оптимальной стратегией, с точки зрения макси­мизации месячного или годового заработка, конечно, была бы страте­гия более продолжительной работы в удачные дни.
В связи с этим анализом, однако, возникает вопрос: всегда ли ге­нерализованный эффект экономической полезности действительно яв­ляется единственной переменной, определяющей поведенческую и в
49 Нобелевская премия по экономике 1997 года была присвоена американским мате­матикам Р. Мэртону и М. Скоулсу за создание модели, оптимизирующей торговлю так называемыми опционами — спекулятивными бумагами, прогнозирующими снижение или подъем курса акций. Эта модель оказалась успешной лишь в период относительно ста­бильного рынка Действительно, ни одна математическая модель до сих пор не учитывает факторы, влияющие .. на настроение трейдеров. По утверждению финансового ежене­дельника «Euro» (№ 25, 2001), вероятность подъема акций на нью-йоркской бирже в пе­риод с 1984 по 1997 год в дни, начинавшиеся с солнечной погоды, была почти в два раза 258 выше, чем в дни, которые начинались с дождя.
особенности психологическую успешность решений? В примере с таксис­тами нужно было бы, безусловно, учитывать еще и то обстоятельство, что речь идет о высоких нагрузках и одновременно о довольно низком уров­не жизни. Чтобы выдерживать подобный режим нагрузок, они должны иметь возможность спокойно отдохнуть после тяжелого рабочего дня, чтобы полностью восстановить свои силы. Если учесть, что дневной за­работок существенно влияет на настроение, то понятно, что без достиже­ния очень конкретно поставленных целей подобная рекреация может быть затруднена.
Рассмотрим другой, возможно, более близкий многим пример. Предположим, что некоторая немолодая супружеская пара накопила 30 000 долларов, чтобы через несколько лет купить загородный домик, о котором они мечтали всю жизнь. Деньги положены ими в банк, где при­носят 5% дополнительных доходов в год. Кроме того, месяц назад суп­руги купили себе новый автомобиль за 10 000 долларов. Для оплаты этой покупки они взяли кредит под 10% годовых. Что можно сказать о всей этой ситуации? Для любого финансового консультанта расходы и дохо­ды спланированы в данном случае неоптимально — чтобы оплатить по­купку машины, нужно было бы просто снять деньги со счета и, таким образом, избежать выплаты относительно высоких процентов за взятый кредит. Тем не менее большинство людей, которые знакомятся с описа­нием этой ситуации, считают, что супруги все-таки поступили правиль­но. Очевидно, реализация мечты связана с отслеживанием движения средств по совершенно особому ментальному счету, отличному от счета, используемого при решениях о перемещении денег для оплаты повсед­невных или, по крайней мере, достаточно обычных покупок50.
Можно привести десятки других примеров подобного рода, демонст­рирующих существование имплицитной стратегии распределения де­нежных средств на качественно различные ментальные счета. Пред­ставьте себе, что два студента идут вечером развлечься в казино — разумеется, после интенсивных занятий в университетской библиотеке. Перед самым входом один из них находит 20 долларов. Оплатив вход (каждый должен заплатить при этом 20 долларов), они попадают внутрь заведения, где второй студент также неожиданно находит 20 долларов. Спрашивается, какой из двух студентов скорее всего попробует сыграть в рулетку (ставка составляет 20 долларов)? С формальной точки зрения незапланированный рост капитала каждого из студентов совершенно одинаков. Тем не менее, по мнению большинства людей, знакомящихся с этим описанием, рискнуть скорее должен второй студент. Простейшее объяснение подобного единодушия состоит в том, что КОНТРОЛЬ легко
50 При этом вновь можно констатировать непосредственную связь этой психологи­
ческой особенности принятия решений с практикуемыми торговыми фирмами в индуст­
риальных масштабах методами предоставления кредитов (с завышенными процентами)
для покупки товаров длительного пользования. 259
(или даже случайно) полученных, а следовательно, сравнительно безбо­лезненно инвестируемых средств опять же ведется по своему особому ментальному счету, из которого первый студент уже выплатил находив­шуюся «там» сумму за вход в казино.
В литературе наблюдается целый поток простых экспериментов, в которых вновь и вновь подтверждается, что люди вовсе не стремятся при всех условиях к максимальной выгоде (например, Medin et al., 1999). Так, обычно мало кто согласен продать «любимую кошку» или «любимую собаку», но при этом может быть готов, по крайней мере в ответах на вопросы экспериментатора, подарить их детскому санато­рию. Даже за крупную сумму денег практически никто не соглашается продать свое «обручальное кольцо». Ситуация меняется, если тем же испытуемым предлагается подумать о возможной продаже «золотого кольца». В одной из работ испытуемым-студентам предъявлялись вариан­ты следующего воображаемого сценария. Пусть два бывших выпускника университета — президент крупной компании и учитель гимназии — да­рят своему университету по 500 долларов. Едва ли стоит удивляться, что лишь 20% студентов оценивают личность президента фирмы положи­тельно, хотя практически все они одобрительно отзываются о школь­ном учителе. Предположим, однако, что президент компании дарит университету первое издание стихов известного поэта, причем ры­ночная стоимость издания также составляет 500 долларов. Хотя сумма не меняется и остается, с точки зрения возможных доходов данного лица, незначительной, этот поступок и лично президент внезапно на­чинают положительно оцениваться подавляющим большинством рес­пондентов.
Иными словами, вместо абстрактной величины полезности, выра­жаемой с помощью известного «всеобщего эквивалента», наши пред­почтения, оценки и решения определяются качественно различными системами ценностей. Новейшие исследования антропологов, сопос­тавивших влияние просоциальных и эгоистических интересов в раз­личных культурах, продемонстрировали решающее влияние первых, причем это влияние можно было предсказать на основе данных об экономической организации и структуре социального взаимодей­ствия: чем выше был уровень интеграции и поощрения кооперации, тем выраженнее были проявления просоциальности в экспериментах (Henrich et al., 2005 in press). Надо признать, что здесь мы затрагиваем одну из центральных междисциплинарных проблем когнитивной на­уки. Совмещение чисто функционалистски, то есть, в конце концов, прагматически ориентированных концепций психологии, лингвистики и нейрофизиологии с аксеологическими (то есть буквально задающими «ось», общее направление), ценностно ориентированными концепциями этики, теории права и моральной философии не всегда проходит глад­ко. Более того, для многих представителей последней группы дисцип­лин знания — даже имеющие априорный характер (подобный катего-
260
рическому императиву Канта (см. 1.1.3 и 9.4.3) — не являются основой морали51.
Одновременно, в связи с упоминанием ценностной основы реше­ний, возникает два новых вопроса. Первый заключается в том, насколь­ко сами моральные суждения могут быть результатом применения эв­ристик, чреватых возникновением не просто перцептивных или когнитивных, а, так сказать, «нравственных иллюзий»? Второй вопрос связан с личностным аспектом принятия решений. Остановимся вна­чале на первом из этих вопросов. В последнее время он стал предметом экспериментальных исследований. Главная методическая трудность со­стоит в отсутствии очевидной основы измерения степени «правильнос­ти» или «ошибочности» решений, подобной ошибкам в оценке физичес­ких параметров объектов при перцептивных иллюзиях или искажениям фактических знаний, с изучением которых первоначально имел дело подход Канемана и Тверски. Тем не менее в последнее время, похоже, удалось выделить ряд интуитивных эвристик, влияющих на решение моральных, политических и юридических проблем (Slovic et al., 2002; Sunstein, 2005 in press)52.
Особенностью решений здесь часто является использование относи­тельно простых, связанных с эмоциями принципов. Руководствуясь та­кими принципами, мы выдвигаем неограниченные требования в услови­ях ограниченности ресурсов. Так, поскольку сознательно причинять вред другим людям плохо, всякая компания, которая ограничивает инвести­ции в безопасность своих продуктов (пусть они и осуществляются на беспрецедентно высоком уровне), оценивается общественностью отри­цательно. Особенно плохо, когда в вопросах морали начинают фигуриро­вать деньги. Поэтому, например, широкая общественность считает аморальной идею торговли лицензиями на загрязнение окружающей среды, как это предусмотрено так называемым Киотеким протоколом. Отвратительно, когда нам во вред используется наше доверие, скажем, вред причиняется инструментами, продаваемыми (!) в качестве средств повышения уровня безопасности и защиты. Здесь явно нарушается прин­цип социального договора, уже упоминавшийся в одном, из предыду­щих разделов данной главы (см. 8.2.3). Подобный обман доверия име­ет место, когда причиной смерти в автокатастрофе становятся подушки
51 В литературе по теории этических концепций и философии морали иногда прово­дится различение между «когнитивизмом» и «нонкогнитивизмом». Признаком «когни-тивизма» служит трактовка нравственных норм как логических суждений, объективно являющихся либо истинными, либо ложными (Максимов, 2003). «Когнитивизм» мета-этики затрагивает, таким образом, лишь раннюю версию когнитивной науки, когда в ней доминировал символьный подход с типичной для него логико-пропозициональной трак­товкой знаний (см. 2.3.2 и 9.4.1).
32 Термин «эвристики» в контексте анализа истоков нравственного поведения впер­
вые применил немецкий гештальтпеихолог Карл Дункер (Dunker, 1939). В этом же кон­
тексте в последнее время анализируются базовые матафоры языка, задающие семантику
понятий «мораль» и «нравственность» (Lakoff, 2005). 261
262
безопасности. В своих оценках таких фактов люди склонны игнориро­вать почти десятикратное общее улучшение безопасности, связанное с использованием этих средств. Точно так же многие родители озабочены скорее маловероятным побочным риском от прививок, чем риском от значительно более серьезных заболеваний, против которых эти привив­ки предназначены.
Другая группа моральных эвристик влияет на выбор наказания в юридической практике. Надо сказать, что в этой области видную роль играет принцип сходного случая, то есть по сути дела эвристика зна-комости, а значит, стоящие за ней классические эвристики репрезен­тативности и доступности. Согласно эвристике возмущения, предлагае­мое наказание (то есть, по сути дела, возмездие) оказывается пропорциональным степени эмоционального возмущения, которое выз­вало в нас то или иное деяние. В результате подобного, очень понятного подхода отступают на задний план и часто игнорируются контекст и по­следствия наказания. Пусть две фармацевтические компании должны быть наказаны за вредные для здоровья пациентов побочные эффекты от приема их лекарств. Как показывают эксперименты, предлагаемые на­казания не зависят от информации о том, что предполагает делать руко­водство компаний после вынесения приговора — прекратить выпуск в принципе очень важного медикамента или же усилить исследования, на­правленные на устранение побочных эффектов. В серии других экспе­риментов было также показано, что предлагаемые наказания не зависят от сообщаемой вероятности раскрытия того или иного преступления. При этом игнорируется, что суммарная профилактическая эффективность наказания связана и с тем, насколько такое наказание неотвратимо.
Особенно сложными и противоречивыми оказываются моральные дилеммы, относящиеся к вопросам жизни и смерти. В попытках их раз­решения, несомненно, присутствует древняя моральная эвристика, со­гласно которой человек не должен думать и действовать, как если бы он был Богом («Бог дал, Boi и взял»). Мы с относительным доверием отно­симся к естественному порядку вещей и поэтому предпочитаем не вме­шиваться в него, то есть скорее воздерживаемся от каких-либо действий в случае сомнений экзистенциального порядка. С этим обстоятельством может быть связана часть трудностей, на которые наталкивается внедре­ние новых биотехнологий, таких как методы генной инженерии, и в ча­стности клонирование. На другом полюсе актуальных общественных дискуссий находится проблема допустимости смертной казни. Согласно некоторым новым исследованиям, существование высшей меры наказа­ния, по-видимому, имеет сдерживающий эффект (утверждается, чТо в статистическом отношении одно такое наказание может предотвращать до 18 убийств — см. Dezhbakhsh, Rubin & Shephard, 2003). Не является ли тогда отсутствие законодательной инициативы, морально и религи­озно обоснованное бездействие, своего рода нравственной иллюзией, на деле ведущей к гибели невинных людей? На этот вопрос трудно дать од­нозначный ответ, если не иметь ясного представления о возможности судебных ошибок и злоупотреблений.
Говоря об аксеологических основах проблемы принятия решений, необходимо также отметить связанные с ними выраженные индивиду­альные различия. С этой точки зрения, нельзя не признать, что боль­шинство рассмотренных выше психологических исследований приня­тия решений довольно односторонни и обычно не выявляют того фундаментального обстоятельства, что решения, которые мы принима­ем, в наиболее яркой форме характеризуют нашу личность. В последние годы получены данные, свидетельствующие о том, что изменение поли­тических, религиозных и социальных ценностей, означающее ради­кальное изменение личности пациента, наблюдается прежде всего при поражениях правых префронтальных и орбитофронтальных отделов коры (Milleret al., 2001). Эти аспекты принятия решений начинают интенсив­но исследоваться сегодня в рамках нового интердисциплинарного под­хода, получившего название нейроэкономика53. Но сам вопрос, конечно, выходит далеко за рамки нейрокогнитивных исследований. Так, соглас­но Аристотелю, «некоторое лицо имеет характер, если обнаруживает в своих речах и поступках какой-то определенный выбор» («Поэтика»).
Спектр возможных вариаций этого вопроса иллюстрирует история мировой культуры. В популярной литературе по психологии и культуро­логии широко известна гипотеза Б. Снелла и Дж. Джейнса, согласно которой рефлексивное (автоноэтическое — см. 4.4.3) сознание впервые возникло в Древней Греции в конце так называемых Темных веков, на рубеже II и I тысячелетий до нашей эры. Герои древнейших эпосов не принимали решения, механически следуя в своем поведении социальным предписаниям. Одним из примеров этого может быть Агамемнон в «Илиаде», который делает не то, что он хочет или считает необходимым делать, а то, что ему приказывают боги. Другой герой Гомера, Одиссей, , напротив, представляется нам вполне живой личностью с мышлением, в принципе, современного нам типа. Он не только пытается понять си­туацию, но и принимает самостоятельные решения, демонстрируя неза­урядные хитрость и волю в их реализации. Это отчетливо видно в архе-типическом для психологических механизмов произвольного действия эпизоде, когда Одиссей, предвосхищая влияние пения сирен, просит по­путчиков привязать его к мачте, а им затыкает уши воском.
Изображение известных каждому индивидуальных мук сомнения — состояний «амехании» или «стасии» (буквально «стояния», отсутствия
53 Нейроэкономика представляет собой самую молодую ветвь нейрокогнитивных ис­
следований, число ссылок на которую выросло с начала 2003 по конец 2004 года с 0 до при­
мерно 25 000. Аналогичную динамику демонстрирует и родственная субдисциплина — ней-
ромаркетинг. Основным направлением здесь является мозговое картирование изменений,
связанных с восприятием рекламы, предпочтением тех или иных продуктов и в особен­
ности с принятием решений и оценкой честности поведения партнеров/противников в
стратегических играх (в этих работах вновь выявляется особая роль передней поясной
извилины и правых префронтальных областей — например, Sanfey et al, 2003). Типичные
исследования включают также моделирование процессов коллективных решений посред­
ством искусственных нейронных сетей. 263
действия) — впервые появляется в классической греческой трагедии, примерно в 5-м веке до нашей эры54. Причина трагедии — это неразре­шимая, ведущая к гибели героя коллизия двух различных систем ценнос­тей: чаще всего семейного и общественного долга. В разрешении кол­лизии, однако, еще длительное время нет отблеска личности героя. Центральная для европейской цивилизации тема свободного и, следова­тельно, ответственного решения личности впервые высвечивается Еван-гелиевским сюжетом. Но в художественной литературе принятие лично­стного решения становится очевидным значительно позже, в «Гамлете» Шекспира. Эта трагедия насыщена метакогнитивными приемами, акти­визирующими работу рефлексивного мышления: СОВМЕЩЕНИЕ све­та и тьмы, АНАЛОГИЯ виденья и видения, РЕКУРСИЯ отражения (те­атральное представление) и его же упрощенного отражения — сцена театра в театре, в третьем акте55. Под влиянием психологии и фило­софской феноменологии уже в 20-м веке возникла целая линия литера­турных произведений, изображающих процессы принятия решений из перспективы первого лица. К числу героев «литературы первого лица» относятся, например, Сван Пруста, Клим Самгин Горького, Пнин Набоко­ва, Пушкин Тынянова, Посторонний Камю (Степанов, 1984).
В когнитивно ориентированных работах по истории, социологии, философии морали и политологии практические решения описывают­ся с точки зрения взаимодействия трех компонентов: во-первых, пред­ставлений о мире (ситуации), во-вторых, системы ценностей субъекта (под «субъектом» при этом может пониматься и коллективный субъект, например государство) и, в-третьих, его представлений о себе, прежде всего, об имеющихся у него ресурсах действия (Сергеев, Цымбурский, 1990). Предполагается, что на пути от мысли к действию осуществляет­ся двойной выбор — целеполагающий (выбор, реализующий смысловые установки) и целеобслуживающии (определяющий адекватные условиям операции и ресурсы). На рис. 8.5 показана схема, включающая эти ком­поненты, а также такие промежуточные конструкты, как «интересы» и «возможности». Первые порождаются из сопоставления модели мира и ценностей, тогда как вторые — из сопоставления модели мира и ресур­сов. Целеполагающий выбор, таким образом, всегда является компро­миссом между интересами и возможностями, ограничивающими друг друга. Целеобслуживающии выбор имеет более технический характер.
54 Как неоднократно отмечалось в литературе по истории культуры, этот короткий
период между Персидскими и Пелопонесскими войнами чрезвычайно интересен с точки
зрения эволюции сознания и интеллекта. Другое метакогнитивное или, точнее, метаязы-
ковое открытие — выделение в составе речи гласных и согласных звуков и их обозначе­
ние особыми графемами — произошло несколько раньше, в 8—9-м веке. При этом ис­
пользовались знаки финикийского шрифта, который первоначально возник как силла­
бический, не различавший гласные звуки как таковые (см. 7.2.1).
55 В живописи такое же значение для утверждения идеала свободной личности имели
264 работы Джотто (фрески капеллы Скровеньи в Падуе) и Гойи.
Рис. 8.5. Базовая когнитивная модель принятия решений (по: Сергеев, Цымбурский, 1990).
Он ведет к формулированию задачи и связан с выбором средств дости­жения поставленной цели.
Этот подход вводит аксеологические компоненты в механизмы при­нятия решений, подчеркивая, что в исследованиях процессов принятия решений существенны не только целесообразность средств, но и соот­ветствие самих выбранных целей системе ценностей. Система ценностей относится к числу метакогнитивных переменных, наряду с моделями себя и других, а также метапроцедурами, позволяющими работать с он­тологическими параметрами знания. Как мы видели, категория цели длительное время рассматривалась в научной психологии как пережиток аристотелевского способа образования понятий (см. 1.3.2). В последние десятилетия с появлением сначала кибернетики и позднее когнитивной психологии эта категория стала общепринятой. Таким образом, в центре внимания исследователей оказались познавательные процессы, отвеча­ющие на вопросы «что?» и «как?», а также предположительно лежащие в их основе декларативные и, соответственно, процедурные формы зна­ния. При этом вопрос «зачем?» первоначально выпал из рассмотрения как .непсихологический или, в лучшем случае, относящийся к психоло­гии мотивации и личности (см. 4.1.1 и 9.4.3).
265
Надо сказать, что в большом мире, вне стен психологических лабо­раторий игнорирование тесной взаимосвязи целей и ценностей может вести к весьма опасному фетишизму целей Он особенно характерен для военно-политической практики, с древнейших времен основанной на задаче последовательного ослабления и уничтожения противника (по принципу «Карфаген должен быть разрушен»). Новейшая история со­держит примеры затяжных разрушительных конфликтов, подобных аме­риканской войне во Вьетнаме и, несколько позже, советской интервен­ции в Афганистане, когда сотни специалистов по принятию решений пытались найти все новые средства достижения поставленных однажды военно-стратегических целей, вместо того чтобы проверить их соответ­ствие национальным интересам и общечеловеческим ценностям. В кон­це концов потерял свой смысл и характерный для 19-го и первой поло­вины 20-го веков принцип массовой войны, ведущейся до полного поражения противника — в условиях развития ядерного оружия «побед­ный конец» стал перспективой гибели и самого победителя.
Психологическим сигналом кризисного состояния связки «ценности — цели» является внезапное понимание абсурдности происходящего, сти­мулирующее работу по переосмыслению ситуации и изменению стра­тегических целей (мотивов). Для возникновения впечатления абсурд­ности недостаточно поверхностных противоречий воспринимаемой действительности и ее ментальной модели. Существенно возникновение противоречий между онтологическими переменными семантических кате­горий (см. 6.3.1). Примерами таких противоречий можно считать семан­тику описанного в романе Оруэлла «1984» языка New speak с заменой понятий «война» и «мир», а также ряд противоречий в массовой пропа­ганде советского периода истории России. Среди них выделяются лозунг освобождения пролетариата, менее всего стремящегося «освободиться» от отношений наемного труда, à также призыв защищать мир любыми средствами и, следовательно, перспектива уничтожения человечества из гуманистических побуждений. Таким образом, массовая пропаганда могла оказать крайне спорное влияние на модель мира и мотивы дея­тельности советских людей, внеся вклад в создание атмосферы абсурд­ности и в исчезновение ценностной основы для принимаемых решений и совместных действий.
Если пути анализа целеполагания только намечаются, интерес пси­хологов, философов, историков и политологов к выбору средств достиже­ния целей как к основной проблематике психологии мышления традици­онно велик. Примеры мышления в политике, правда, замаскированы ограничениями ресурсов, действиями контрагентов и собственной дина­микой событий («фортуной»). Политик должен противопоставить этому личную энергию, проницательность, умение быстро реагировать на ме­няющиеся обстоятельства и гибкость в выборе средств, «оправдываемых целью». В память о флорентийском политологе Никколо Макиавелли релевантный набор личностных качеств называют макиавеллизмом. Метакогнитивный аспект состоит здесь в способности увлечь (или 266 нейтрализовать) других действующих лиц, объединив их ресурсы для
Jh.
достижения поставленных целей. Этим искусством, например, владел Бисмарк, деятельность которого обнаруживает глубокую иерархию це­лей и подцелей — от преследования постоянных национальных интере­сов до множества фланкирующих действий, включающих диффамацию и другие приемы влияния на отношения внутри политической элиты Европы56. Не случайно уход Бисмарка разбалансировал всю систему ев­ропейской безопасности конца 19-го века, что дважды ввергало Герма­нию в войну на два фронта.
Еще одно важное личностное измерение этих работ связано с ана­лизом когнитивных стилей. В дифференциальной психологии это поня­тие часто трактуется очень «уплощенно», например, как «полезависи-мость» — относительная зависимость перцептивных оценок некоторого параметра (такого как ориентация линии или величина объекта) от пер­цептивных же характеристик «поля» окружающих объектов. При этом до последнего времени не учитывалась как раз специфика высших по­знавательных процессов, состоящая в их связи с принятием решений и метакогнитивным контролем »(Холодная, 2003). С точки зрения предъявляемых к ним требований, особый интерес могут представлять типологические особенности военно-политических решений (Теплов, 1945/1961). «На войне, — отмечал Клаузевиц, — события развиваются не так, как мы этого ожидаем. Вблизи они кажутся совсем другими, чем на расстоянии... Во время военных действий генерал постоянно бомбар­дируется сообщениями, которые могут быть как истинными, так и лож­ными. Он сталкивается с ошибками, возникающими из-за страха, не­знания или поспешности; с невыполнением приказов, порожденным правильной или ошибочной интерпретацией ситуации, враждебной во­лей, верно или ложно понятым чувством долга, ленью или же полной потерей сил; с событиями, которые никто не мог заранее предвидеть... Тот, кто поддастся этому напору, никогда не сможет довести до конца ни одной операции» (Clausewitz, 1976, р. 193).
Один из вариантов выделяемых при этом стилей — это жесткая связь целей и средств с почти алгоритмической фиксацией планируемых действий в пространстве и времени, по образцу изображенной в «Войне и мире» схемы «Erste Kolonne marschiert, zweite Kolonne marschiert...». В новейшей истории Европы примером подобного подхода может служить детальнейший план военной компании 1914 года, разработанный на­чальником немецкого генерального штаба фон Шлиффеном. Весь этот
56 Анализ когнитивной сложности деятельности Бисмарка позволяет выделить до
6уровней рефлексивной поддержки процессов принятия решений, что контрастирует с


edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная