Глава 17. Наутро золотая богиня Голливуда плакала за нашим обеденным столом
Учебные материалы


Глава 17. Наутро золотая богиня Голливуда рыдала за нашим обеденным столом



Карта сайта gulfatlantisoil.com

Наутро золотая богиня Голливуда рыдала за нашим обеденным столом. Может, виноваты были гормоны беременности, а может, и нет. Мэви любила делать вид, будто мозгами в семье обладал Гордон, но когда ей было нужно, соображала она очень хорошо. Ум у нее был холодный и очень опасный. Ее проще было раскусить, когда она пыталась соблазнять, а вот когда она действовала по расчету... Рыдания могли быть искренними, а могли быть попыткой манипулирования. Я не хотела ей плохого, но в каком‑то смысле лучше бы она рыдала по‑настоящему, чем пыталась применить ко мне свои способности. Она опять стала богиней Конхенн, а перед ней веками не могли устоять мужчины и женщины посильнее меня.

Я остановилась в дверях, раздумывая, не сбежать ли, но не успела. Мэви подняла голову, обратив ко мне заплаканные прочерченные молниями глаза. Волосы у нее оставались золотистыми, как обычно под гламором, но глаза были настоящие. Ну разумеется, кожа у нее нисколечко не подурнела – она же благая сидхе. Разве ей хватит такта покрыться пятнами или завести круги под глазами? И нос у нее не покраснел абсолютно, хоть она и вытирала его салфетками "Клинекс". У меня нос краснеет, когда я плачу, и глаза тоже краснеют. Мэви, наверное, могла рыдать годами и выглядеть все так же безупречно.

Она промокнула глаза.

– Ты оделась на выход?

На голос слезы подействовали в отличие от кожи. Она гнусавила, будто не один час прорыдала. Мне почему‑то стало легче от того, что с голосом ей не так просто управляться, как с кожей. Мелочность, да; можно даже сказать – стервозность, но вот такая я.

Она отметила, что я оделась для выхода, а не что я оделась к лицу. Похоже на замаскированное оскорбление. Если фейри потратил время на возню с гардеробом, то не сделать ему комплимент – оскорбление, если только не считаешь, что он явно промахнулся с выбором. Сегодня я одевалась очень тщательно. Я знала, что мне предстоит встреча не только с тетушкой, но и с репортерами. Эти нас поджидали везде, куда бы мы ни пошли.

Длинная черная юбка обтягивала мне бедра и расширялась книзу, а ткань была из искусственных волокон – чтобы не помялась в самолете. Черный кожаный ремень с такой же пряжкой туго перехватывал талию. Черный жакетик‑болеро наброшен поверх блузочки из зеленого шелка со спандексом. Старинные золотые серьги с изумрудами создавали дополнительный зеленый акцент. Сапожки до середины икры на трехдюймовых каблуках: черная кожа просто сияет. Я решила, что изумрудная блузка подчеркнет зелень моих глаз, а ее обтягивающая ткань и полукруглый вырез позволят похвастаться бюстом. Я бы и юбку покороче надела, но не в январском Сент‑Луисе. Риск обморозиться перевесил желание показать ножки. Впрочем, юбка была двуслойная, и даже нижняя юбка развевалась при ходьбе, а уж верхняя просто летела по воздуху от малейшего ветерка.



Я думала, что хорошо выгляжу – пока не услышала очень уж продуманную фразу Мэви.

– Похоже, ты мой наряд не одобряешь, – сказала я, снимая чехол с чайника. Гален весь Лос‑Анджелес оббегал в поисках чехла для чайника, достойного кухни богини. Стражи обычно пили за завтраком крепкий черный чай – все, кроме Риса. Этот считал, что крутые детективы чай не пьют, так что пил кофе. Ему же хуже, мне чаю больше останется.

Мэви воззрилась на меня, едва ли не шокированная:

– Я порой забываю, что самые важные для формирования годы ты провела среди людей. Впрочем, ты даже для людей слишком прямолинейна. – Она опять промокнула глаза, хотя слезы из них уже не текли, только на щеках еще оставались влажные полоски. – Ты не поддерживаешь игру.

Я насыпала в чай сахар, налила сливок и размешала.

– Какую именно?

– Я на тебя зла и потому намекнула, что ты недостаточно хорошо выглядишь. Ты не должна была переспрашивать, чем мне не понравился твой наряд. Ты должна была заволноваться, что я нашла твой наряд неудачным. Это должно было тебя грызть, должно было подорвать твою уверенность в себе.

Я отпила чаю.

– А зачем тебе это нужно?

– Это ты виновата в том, что случилось ночью.

– В чем виновата?

Она едва не всхлипнула в голос.

– В том, что я переспала с этим... с этим лжесидхе.

Я не сразу поняла, о чем она говорит.

– Это ты о Шалфее?

Она кивнула, и тут уже слезы потекли. Не просто потекли – она уронила голову на светлую столешницу и разрыдалась так, словно душу выплакивала.

Я поставила чашку и подошла к ней. Не могла я спокойно слушать эти рыдания. Я их наслушалась уже за недели после смерти Гордона, но в последнее время она плакала реже. Чему я была рада. В сказках часто говорится о горькой доле несчастных смертных, влюбленных в нестареющих существ, но Мэви показала нам обратную сторону такой любви. Когда бессмертное существо влюбляется в смертного – бессмертному приходится хуже. Мы умираем, а они нет. Простая жуткая правда. Глядя, как Мэви убивается по Гордону, я думала, во что я влипаю, выбирая мужа‑сидхе. Ведь кого бы я ни выбрала, рано или поздно он станет вдовцом. Этого не избежать. Не самая приятная мысль.

Я тронула ее за плечо, и она всхлипнула громче.

– Шалфей что‑то тебе сделал? – спросила я, тут же поняв, как глупо это прозвучало.

Мэви подняла голову ровно настолько, чтобы окатить меня презрительным, хоть и заплаканным взглядом.

– Он ничего не может сделать принцессе Благого Двора, – прогундосила она.

– Конечно, нет, прости, что спросила. – Я потрепала ее по плечу. – Но если он не сделал тебе больно, почему же ты плачешь? Вряд ли секс был так плох.

Она зарыдала в голос, закрыв лицо ладонями. Кажется, она выкрикнула что‑то вроде "Он был чудесен", но слишком уж неразборчиво, чтобы я была уверена.

Я никак не могла понять, чем она так расстроена, но она явно страдала. Я обняла ее за плечи и прижалась щекой к волосам.

– Но если все было чудесно, зачем же плакать?

Она что‑то ответила, но я опять не разобрала.

– Прости, Мэви, я не слышу, что ты говоришь.

– Не могло оно быть чудесно!

Хорошо, что она на меня не смотрела, потому что лицо у меня наверняка было совершенно растерянное.

– Ты впервые за целый век ощутила вкус плоти сидхе. Конечно же, это было чудесно!

Она отняла ладони от глаз и повернулась ко мне, так что мне пришлось шагнуть назад.

– Ты никак не поймешь, – сказала она. – Он не сидхе! Это обман, иллюзия – как та ваша яблоня, выросшая у меня в доме. Утром она развеялась.

– Та яблоня?!

Она кивнула.

Я не удержалась от недоверчивой гримасы:

– Но я ее трогала – листья, цветы, кору. Я запах вдыхала. Она была настоящая! Иллюзия может что‑то скрыть или заставить принять один предмет за другой, но создать что‑то на пустом месте иллюзия не может. Она должна отталкиваться от чего‑то настоящего.

– Как правило, так. Но когда‑то сидхе умели творить такие иллюзии, что о них можно было лоб расшибить. Ты, может, думаешь, что воздушные замки – это просто сказочки? Когда‑то сидхе их строили. Мы могли творить предметы из ничего. Создавать из одной магии вещи не менее реальные, чем все на земле.

– Так, значит, дерево было настоящее, – медленно проговорила я.

– Настоящее – пока действовала магия. Если б оно успело дать плоды, можно было бы наесться яблоками. Именно так нас кормили волшебные животные: их было немного, но они возникали заново, когда их съедали.

– Я знаю, что подобные иллюзии возможны, но отец говорил мне, что способность их производить исчезла уже очень давно.

Мэви кивнула:

– Давно.

– То есть этот дар возвращается к нам вместе с прочей магией?

– Да. – Тут она улыбнулась довольно бледной копией той улыбки, что сверкала в сотнях блокбастеров за десятки лет до того, как появилось слово "блокбастер". Она взяла меня за руки. – Ты нам его вернула, Мерри, ты и твое волшебство.

– Нет, – покачала я головой. – Нет, не я – Богиня. Без ее божественной помощи я бы ничего не сделала.

– Ты слишком скромна, – сказала она.

– Может быть, – согласилась я и не удержалась, чтоб не добавить: – Впрочем, при таком дурном вкусе к одежде скромной быть нетрудно.

Она отвела взгляд:

– Прости... Мне хотелось тебя задеть.

Я сжала ее руку и отняла у нее свои ладони.

– Почему?

– Потому что я винила тебя в том, что поддалась Шалфею.

– Если верить Рису, поддался скорее Шалфей.

Она по‑настоящему покраснела.

– Верно. Противно, но верно. Я увидела, как он сияет в темноте. Он светился как золотая луна. И я... – Она отвернулась, пряча от меня лицо. – Он же не из твоей стражи. Я подумала, что он мне не откажет, и не ошиблась.

– Ты его соблазнила, у вас все отлично получилось, а теперь у тебя приступ утреннего раскаяния?

– Глупо, да?

– Фейри не раскаиваются в сексе, Мэви.

– Ты толком не жила при Благом Дворе, Мерри. Ты не знаешь наших правил.

– Я знаю, что вы считаете низшими всех, кроме чистокровных сидхе, как бы они ни были одарены.

Она повернулась на стуле и посмотрела мне в глаза:

– Да, так.

– Не думала, что ты сохранила этот предрассудок.

– И я не думала.

Я сделала еще одну попытку понять:

– Так ты расстроена тем, что тебе понравилось переспать с сидхе не по рождению?

– Я расстроена, потому что Шалфей – не принц двора сидхе, вашего или нашего. Он – эльф‑крошка, которого магия превратила в нечто большее, но он не сидхе, Мерри. Он никогда не станет истинным сидхе. Сотни лет спустя он еще не будет сидхе, несмотря на трехцветные глаза.

– Вот видишь, какие они! – сказал появившийся в дверях Холод. Мы обе не слышали, как он пришел, и обе вздрогнули.

На нем была обычная белая рубашка, брюки и галстук, но серебряный галстук сверкал не так ярко, как волосы, струившиеся по плечам. Темно‑серые брюки сшиты из плотной ткани, и хорошо сшиты, так что спереди они были просторными, а сзади красиво обтягивали. Я этим зрелищем успела насладиться. Серебряная булавка с алмазом и такие же запонки посверкивали при движении. Привычные мокасины сегодня сменили темно‑серые сапоги, большей частью скрытые под широкими брючинами.

– Кто "они"?

– Благие, – сказал он, словно выругался. Именно так благие упоминают обычно неблагих.

Мэви поднялась со стула:

– Как ты смеешь!

– Что смею? – спросил он.

– Как ты смеешь оскорблять Благой Двор!

– Они на наш счет не стесняются, – ответил Холод с не совсем понятной мне злостью. Я только надеялась, что злость не стала заменой детским обидам. Менять одну проблему на другую в мои планы не входило.

Мэви открыла изящный ротик и снова закрыла. Обвинить его во лжи она не могла, потому что он говорил правду. Наконец она проговорила: "Не знаю, что и сказать", – заметно сниженным тоном.

Холод повернулся ко мне:

– Она бы к Шалфею близко не подошла, будь она, как прежде, дамой Благого Двора.

– Ну, не уверена, – сказала я. – Я – живое свидетельство тому, что не одна благая отдавалась чужакам.

Он покачал головой, и его волосы засверкали под светом ярче, чем бриллианты булавки и запонок. С его волосами не могла сравниться никакая драгоценность.

– Уар Чудовищный женился на твоей бабушке, чтобы снять проклятие. Бесаба пошла за твоего отца из‑за мирного договора. Поверь мне, Мерри, по своей воле сияющие с нами постель не делят.

– Ну да, кому и знать, как не тебе, Джекки Иней!

Холод изменился в лице, но не отступил. Он повернулся к Мэви и подошел к ней так близко, что – по американским меркам – вторгся в ее личное пространство. Она не отстранилась, и тогда он вторгся в ее личное пространство уже по меркам фейри. Они едва ли не соприкасались телами по всей длине, и было это жутковато, а не эротично. Холод был выше Мэви, но всего на пару дюймов. Они смотрели друг другу в глаза, как равные противники.

Мэви смотрела в глаза Холоду, но обращалась ко мне:

– Он не всегда был сидхе, знаешь? – В спокойном голосе чувствовалась ненависть, как чувствуется в воздухе надвигающаяся гроза.

– Да, – сказала я. – Я знаю о происхождении Холода.

Она поглядела на меня с явным удивлением:

– Он бы не рассказал тебе сам.

Я качнула головой:

– Он мне даже показал – своим волшебством. Я видела, как он танцевал на снегу. Я знаю, кто он сейчас и чем он был, и для меня это ничего не меняет.

Красивое лицо отразило уже не удивление, а шок. Она шагнула ко мне и взяла за руку:

– Конечно же, меняет. Ты думала, что спишь с сидхе, а он всего только одушевленная горстка льда!

Я посмотрела на ее руку, должно быть, со всей неприязнью, какую начинала чувствовать, потому что руку она тут же убрала.

– Ты правда так думаешь... Для тебя это ничего не меняет.

Я мотнула головой:

– Ничегошеньки.

– Не могу понять... – озадаченно сказала она.

– Только этой ночью ты снова стала Конхенн. Ты впервые за сотню лет переспала с сидхе. И вот ты проснулась поутру – и в тебе ничего не осталось от Мэви Рид. Ты говоришь точно как дамочка из Благого Двора. Никогда не понимала, почему благие усвоили викторианские взгляды на секс – это так не по‑эльфийски!

– Конечно, не понимаешь. Откуда тебе понять? Спать с человеком – еще приемлемо, но не с эльфом‑крошкой. Желание перевесило вчера мой здравый смысл. Я была опьянена магией. А теперь протрезвела.

– Но тебя изгнали из Благого Двора, Мэви, а Неблагой Двор не обращает внимания на происхождение, только на результат. Важно не откуда ты взялся, а чем ты можешь быть полезен.

Она качнула головой:

– Сегодня у меня никак не получается спрятать глаза. Я не могу заставить их скрыться под гламором, и я не знаю почему. Я десятки лет носила гламор, я к нему привыкла, будто к своему настоящему внешнему виду. И вот я не могу защитить им глаза. Ты дала мне силу, Мерри, но и отняла кое‑что.

– Так, значит, я виновата в том, что ты трахнулась с Шалфеем?

– Может быть, – сказала она, но слова прозвучали неуверенно. На самом деле она так не думала.

– Не имеет значения, что о тебе подумают при Благом Дворе, Мэви. Если ты туда и вернешься, Король Света и Иллюзий тебя уничтожит. Но тебя с радостью примут при Неблагом Дворе. Ты можешь поехать с нами и сегодня же оказаться в самом сердце волшебной страны. – Я смотрела ей в лицо и успела заметить вспыхнувшее в глазах желание прежде, чем она успела его скрыть. Она вежливо улыбнулась:

– Я благая сидхе, Мерри.

– И я принадлежал когда‑то к золотому двору, – сказал Холод.

– Никогда ты к нему не принадлежал, Джекки Иней, никогда!

Он улыбнулся очень холодно.

– Позволь я перефразирую. Когда‑то меня с трудом терпели при дворе красоты и иллюзий. Терпели, потому что моя сила росла, когда силы остальных таяли. Я рос благодаря людским верованиям, а не стараниями кого‑то из сидхе. Обо мне люди помнили, даже когда позабыли всех ваших дивно‑прекрасных богов. Крошка‑мороз, Джекки Иней, Джек Холод.

Он опять шагнул к Мэви, и на этот раз она не удержалась и попятилась – самую малость.

– Но кто помнит теперь о Конхенн? Где все стихи и песни, что тебе пели? Почему помнят обо мне, а тебя забыли?

– Не знаю, – прошептала она.

– И я не знаю, но так оно есть. – Он наклонился к самому ее лицу, чуть ли не к губам. – Они меня помнят, хотя забыли почти всех. Загадка.

Он начал светиться, словно в нем спряталась луна; свет вспыхнул в глазах, посеребрив их почти до оттенка его же волос. Волосы сияющим ореолом взметнулись вокруг тела под исходящим от него волшебным ветром. Он стоял перед Мэви, словно греза, отлитая из расплавленного серебра.

Так близко от его магии она не могла ему не ответить. Слишком долго она жила без прикосновений сидхе. Такую жажду не утолить за одну ночь, и нескольких касаний магии недостаточно. Такой голод много сильнее.

Ее магия выплеснулась золотистой вспышкой, отбелила ее волосы, заставила их разметаться по воздуху. Холод стоял к ней так близко, что их сила перемешивалась, золото и серебро сплавлялись воедино между их телами. От божественности здесь не было ничего, просто сила сидхе.

Я смотрела на них и думала, что понимаю своих предков‑людей, считавших сидхе богами. В наше время их, наверное, приняли бы за ангелов – а может, за пришельцев с Марса. Я смотрела на их сияние и даже сквозь сияющий ореол различала откровенное желание на лице Мэви. А на лице Холода было только удовлетворение.

Он наклонился, прижавшись к ней сияющими губами. Поцелуй был вполне целомудренным – физически, – но магия ударила в Мэви копьем серебряного света. Длинный луч силы едва ли не рассек пополам золотистое сияние. На миг оно потемнело в центре – вспыхнуло как настоящий костер, красным и оранжевым. Но Холод тут же отстранился, шагнул назад, оставив ее сиять в одиночестве.

– Ты мне не отказала бы. Даже сейчас, когда воспоминание о Шалфее грызет твою душу.

Его магия схлынула, оставив ему его обычную бледную красоту, но уже не победительное сияние.

Магия Мэви чуть поблекла, когда она ответила:

– Я могла бы взять в постель кого‑то из малых фейри в любой день из прошедшего века. Изгнанника, такого же, как я. Я этого не делала, потому что надеялась, что однажды двор узнает об измене Тараниса, и я вернусь, когда он умрет. Любовников‑людей мне бы простили, благие всегда любили развлечься с людьми под покровом тьмы. Но до малых фейри опускаться нельзя – если хочешь сохранить репутацию при Высшем Дворе фейри.

– Есть и другой Высший Двор, – напомнил Холод.

Она качнула головой:

– Нет. Для меня – нет.

На это головой покачал он:

– У нас такие высказывания в ушах навязнут во время визита к Благому Двору.

– Ты многое забыл, Холод. Мои соплеменники способны и не на такие высказывания.

Страж вздохнул:

– Я помню даже слишком хорошо, Мэви. – Он погрустнел на миг. – Не хочу туда возвращаться и видеть, как они посматривают на нас свысока.

– Ну так останься здесь, со мной. – Она повернулась ко мне: – Не езди туда, Мерри. Таранис не просто так хочет, чтобы ты приехала. Он ничего не делает просто так, а его мотивы вряд ли тебе понравятся.

– Знаю, – сказала я.

Она сжала руки в кулаки:

– Так зачем тогда едешь?

– Затем, что она будет королевой Неблагого Двора, а начинать царствование с демонстрации страха перед Таранисом недопустимо, – ответил появившийся в дверях Дойл.

– Но вы и вправду боитесь Тараниса, – сказала Мэви. – Все его боятся.

Дойл пожал плечами. На нем были заправленные в сапоги до колена черные джинсы, черная футболка и черная кожаная куртка. Даже пряжка на ремне была черная. Только украшавшие острые уши сережки были серебряные, а в мочках – по крупному бриллианту.

– Боимся или нет, а на лицах должна быть только храбрость.

– И ради этого стоит умереть? Стоит дать убить Мерри? – Она довольно театральным жестом указала на меня. Ну, в конце концов, она актриса. Впрочем, сидхе любят позу даже без профессиональной подготовки.

– Королева Андаис убьет его, если он убьет Мерри.

– Он выпустил Безымянное только чтобы убить меня и сохранить свой секрет. Ты правда думаешь, что его остановит угроза войны между дворами?

– Я не говорил о войне, Мэви.

– Ты сказал, что королева убьет Тараниса, это означает войну.

Дойл покачал головой.

– Я думаю, что в случае убийства наследницы Андаис сделает одно из двух: либо вызовет его на личный поединок, чего Таранис не захочет, либо пошлет к нему убийцу тайно.

– То есть Тараниса убьешь ты, – расшифровала Мэви.

– Я больше не Мрак королевы. – Дойл подошел ко мне. – Я слышал, у ее гвардии новый капитан.

– Кто? – спросил Холод.

– Мистраль.

– Громовержец... Но он давно в опале.

Дойл кивнул.

– И все же теперь он ее первый рыцарь.

– Он не убийца, и действовать тайно он не способен. Он приходит с ветром и свистом, как его тезка, – с явным пренебрежением заметил Холод.

– Зато Шепот способен, – сказал Дойл.

Холод удивился и замолчал, Мэви нахмурилась:

– Мне эти имена не знакомы.

– От былой их славы мало что осталось, – сказал Дойл. – Теперь они носят эти имена.

– Шепот, – повторил Холод. – Я думал, он потерял рассудок.

– Я тоже это слышал.

Мистраля я помнила. Он был как раз такой, каких королева терпеть не могла, – шумный, самодовольный, легко вспыхивающий и злопамятный. Настоящий буян, но слишком могущественный, чтобы отказать ему в просьбе принять к темному двору после того, как его выкинули из золотого. Королева никогда не отказывала в приеме могущественным, но любила их не слишком и даже использовала нечасто. Она умела устроить так, чтобы они сидели в дальнем углу и не лезли на глаза.

Мистраль был в опале всю мою жизнь, так что я с трудом припоминала его лицо и не была уверена, довелось ли нам хоть раз говорить. Отец считал его глупцом.

– Не припомню стража по имени Шепот, – сказала я.

– Когда‑то он не угодил королеве, – объяснил Дойл, – и она его наказала. Она послала его к Иезекиилю в Зал Смертности на... – Он нахмурился и глянул на Холода: – На сколько? На семь лет?

– Кажется, да, – кивнул Холод.

Я поперхнулась и не сразу смогла заговорить.

– Его послали на пытку на семь лет? – Голос прерывался от ужаса. Я бывала в Зале Смертности. Я точно знала, как искусен в своем ремесле Иезекииль, и семи лет его заботы просто не могла вообразить.

Они оба кивнули.

Даже Мэви побледнела. Благой Двор не одобряет пытки, во всяком случае – прямые, в каких Иезекииль был искусником. У них есть много более изящные способы, магические – менее непосредственные, менее грязные. Можно заставить человека извиваться от боли, и не марая рук. Королева Андаис предпочитает дерьмо называть дерьмом. Пытка – дело грязное, иначе что в ней толку?

– Я слышала жуткие истории о вашем Зале Ада.

– Видишь, Таранис даже термины заимствует из религии, что терзала и преследовала наших приверженцев, – сказал Холод. – Его двор обезьянничает с людей.

– Да, с людей века восемнадцатого, а то и пораньше, – поправила я.

Холод пожал плечами, будто несколько столетий разницы погоды не делают.

– Зовите его как угодно, но если ваша королева назначает такие кары – это гарантия, что я не захочу быть принятой к ее двору.

– Чем же он заслужил семь лет у Иезекииля? – спросила я.

– Не думаю, что кто‑то знает, кроме самой королевы и Шепота, – ответил Холод.

Я взглянула на Дойла:

– Ты был ее правой рукой не меньше тысячи лет. Ты с ней практически не расставался, пока она тебя не послала за мной в Лос‑Анджелес. Ты‑то все знаешь, правда?

Он негромко вздохнул.

– Если бы она хотела, чтобы это кто‑то знал, она бы рассказала сама. Я не стану подвергать вас опасности, выдавая эту крупицу правды.

Я не настаивала. Не хотелось бы дать Андаис повод и нас послать в Зал Смертности. Я спокойно доживу до конца своих дней, и не зная, чем Шепот заработал семь лет пыток, только бы мне самой не пришлось слышать сладострастное пришепетывание Иезекииля – пусть всего минуту.

Холод повернулся к Мэви:

– Ты не хочешь поехать с нами к Неблагому Двору, хотя знаешь, что Таранис может снова попытаться тебя убить, едва за нами закроется дверь.

– В аэропорту вы передадите меня новым телохранителям.

– Таким же людям, как те, кто едва не погиб, спасая тебя от Безымянного? Как те, кого перебили бы всех до одного с тобой вместе, если бы мы не пришли на помощь?

– Мы сядем на самолет одновременно с вами и улетим за границу, подальше от короля и от его власти.

– Может быть, она окажется в большей безопасности, чем мы, Холод. Потому что мы полезем в самое его логово, в средоточие его силы.

– Но при Неблагом Дворе, под защитой королевы, ей было бы все же меньше риска, – возразил Холод.

– Мы это уже обсуждали, – сказал Дойл. – Все решено.

Холод опять посмотрел на Мэви:

– Не в том дело, что тебе противен Неблагой Двор, и даже не в том, что ты его боишься – нас боишься. Ты боишься другого: вступив под темные своды и оказавшись снова в волшебной стране, ты не уйдешь оттуда.

– Андаис может посадить меня под стражу – для моей же безопасности, разумеется, и даже вы не сможете меня освободить, – сказала Мэви.

– Тебе не нужна будет стража, Конхенн, ты просто примешь тьму, поскольку свет тебя отверг. Немало благих лордов и леди узнали, что тьма и вполовину не так ужасна, как они думали, и вдвое менее опасна, чем им говорили.

Холод шагнул к ней, а она на шаг отступила.

– Они приняли тьму, потому что у них не оставалось выбора, – едва выговорила она. – Либо тьма, либо вечное изгнание из волшебной страны.

– Вот именно, – подтвердил Холод. – Среди нас нет пленников. Шепот мог покинуть Неблагой Двор. Королева не преследовала бы его, потому что знает: сидхе, покинувший Неблагой Двор, места себе не найдет. Нигде в волшебной стране его не примут. Мы подчиняемся королеве не потому, что лишены своей воли, а потому, что даже семь лет пыток лучше изгнания – а ведь именно так обошелся с тобой твой король.

Она выбежала из кухни, но я успела заметить слезы у нее на глазах.

– Это обязательно было говорить? – спросил Дойл.

Холод кивнул.

– Да. Думаю, да. Она подвергает себя опасности, отказываясь поехать к Неблагому Двору. Это глупо.

– Не настолько глупо, как по собственной воле войти в Благой Двор, – заметил Дойл.

Двое мужчин обменялись взглядами, в которых промелькнуло что‑то мне неясное. Плечи Холода слегка ссутулились, но он снова выпрямился и сказал:

– Эта идея тоже не из удачных.

– Да, ты говорил.

Холод повернулся ко мне.

– Я пойду туда с Мерри, но удовольствия мне это не доставит. – Он улыбнулся, но задумчиво, с такой грустью, что у меня сжало сердце. – И боюсь, моя прекрасная принцесса, что и тебе тоже.

Я бы с ним поспорила, если б могла, – только я была с ним согласна.

– Вначале мы посетим Неблагой Двор, Холод, а потом двор гоблинов и только после – Благой Двор.

Он покачал головой, и улыбка стала еще горше.

– Буду надеяться, что зрелище гоблинского двора станет худшим в этой поездке, но боюсь, никакой ужас не сравнится с сияющей красотой, что ждет нас напоследок.

Увы, спорить с ним никто не стал.



edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная