Учебные материалы


Научное исследование, гуманизм и самотрансцендентальность 3 страница



Карта сайта coinsfull.com

Сам Комптон придумал одну из таких моделей, хотя она ему и не очень нравилась. В ней использовалась квантовая неопределенность и непредсказуемость кван­тового скачка как модель решения, принимаемого чело­веком в решающие моменты своей жизни. Она состояла из усилителя, усиливавшего эффект одиночного кван­тового скачка таким образом, что это приводило либо к взрыву, либо к уничтожению того «рубильника», кото­рым должен был быть вызван этот взрыв. Благодаря этому один-единственный квантовый скачок мог ока­заться эквивалентным главному решению. Однако, с моей точки зрения, эта модель не имеет ничего общего с рациональным решением. Скорее это модель, пригод­ная для ситуации, когда человеку нужно принять ре­шение, а он никак не может решиться на что-нибудь п говорит: «Подброшу-ка я монету». На самом деле весь аппарат усиления квантового скачка представляется совершенно ненужным: подбрасывание монеты и реше­ние на основе результата подбрасывания действовать или нет привело бы точно к такому же результату. И конечно, существуют вычислительные машины со встроенными устройствами, осуществляющими подбра­сывание монеты для получения случайных результатов, если таковые понадобятся.

Вероятно, можно согласиться с тем, что некоторые из наших решений действительно похожи на подбрасы­вание монеты: они суть скоропалительные мгновенные решения, принимаемые без размышлений, поскольку часто у нас просто нет на это времени. Подобные мгно­венные решения иногда приходится принимать водителю автомобиля или пилоту самолета, и, если они хоро­шо обучены, а может быть, и просто удачливы, резуль­таты могут быть вполне удовлетворительными, но в других случаях это может быть и не так.

Я могу согласиться с тем, что модель квантового скачка может служить одной из моделей подобных мгновенных решений; и я даже допускаю возможность того, что, когда мы принимаем мгновенное решение, в нашем мозгу действительно происходит нечто подобное усилению квантового скачка. Но представляют ли мгно­венные решения такой уж интерес? Можно ли их счи­тать характерными для человеческого поведения — рационального человеческого поведения?

Я так не думаю, и я не думаю также, что с по­мощью квантовых скачков удастся продвинуться суще­ственно дальше. Квантовые скачки относятся как раз к тому виду примеров, который, по-видимому, придавал убедительность тезису Юма и Шлика о том, что абсо­лютная случайность является единственной альтернати­вой абсолютному детерминизму. А для того чтобы по­нять рациональное поведение человека — а на самом де­ле и любого животного, — нам нужно что-то по своему характеру промежуточное между абсолютной случай­ностью и абсолютным детерминизмом, что-то среднее между совершенными облаками и совершенными часами.

Онтологический тезис Юма и Шлика о том, что не может существовать ничего промежуточного между случайностью и детерминизмом, представляется мне не только в высшей степени догматическим (если не ска­зать доктринерским), но и очевидно абсурдным. Более того, их можно понять, только приняв во внимание, что оба они верили в полный детерминизм, в котором слу­чайность вообще не имела никакого статуса, кроме как в качестве симптома нашей собственной неосведомлен­ности. (Впрочем, этот тезис представляется мне абсурд­ным и в этом случае, так как очевидно, что существует нечто вроде частичного знания или частичной неосве­домленности). Ведь нам известно, что даже самые вы­соконадежные часы не являются в действительности со­вершенными, а Шлик (если не Юм) должен был бы знать, что это в значительной степени определяется та­кими факторами, как трение, то есть статистическими или случайными воздействиями. И нам также известно, что и наши облака управляются не одним лишь слу­чаем, поскольку довольно часто нам удается вполне успешно предсказать погоду по крайней мере на ко­роткий срок.

Загрузка...

XI

Итак, нам придется вернуться к нашей старой шка­ле с облаками на левом краю и часами на правом и человеком и животными где-то между ними.

Но даже после того, как мы сделаем это (а нам предстоит решить еще ряд проблем, прежде чем мы сможем утверждать, что эта шкала не расходится с современной физикой), то и тогда мы лишь расчистим площадь для постановки нашего главного вопроса.

Ведь ясно же, что на самом деле мы хотим понять как такие нефизические вещи, как цели, размышления, планы, решения, теории, намерения и ценности, могут участвовать в претворении физических изменений фи­зического мира. То, что они способны на это, представ­ляется очевидным, да простят мне Юм, Лаплас и Шлик. Ведь нельзя же объяснить все те огромные физические перемены, которые ежечасно совершаются благодаря нашим авторучкам, карандашам или бульдозерам, лишь на основе чисто физических понятий, опираясь либо на детерминистскую физическую теорию, либо приписывая все (используя стохастическую теорию) случайности.

Комптон вполне был знаком с этой проблемой, что ясно видно из следующего прекрасного отрывка из его лекций для Фонда Терри: «Прошло уже порядочно вре­мени с тех пор, когда я написал секретарю Иельского университета о моем согласии выступить там с лекцией 10 ноября в 5 часов пополудни. Так как он верил мне, о лекции было объявлено публично, а публика так верила его слову, что собралась в зале в назначенное время. Но посмотрите, насколько физически невероятно было оправдать все это доверие. В это время моя работа забросила меня в Скалистые горы, а затем через океан в солнечную Италию. Фототроптическому орга­низму, [к числу которых я отношусь, было бы не про­сто]… оторваться от тамошних мест, чтобы отправить­ся в промозглый Нью-Хейвен. И число различных воз­можностей находиться мне в данный момент где-то в другом месте было бесконечным. А если рассматривать это событие с чисто физической точки зрения, то вероят­ность выполнить это мое обязательство оказалась бы фантастически мала. Почему же ожидания аудитории были оправданными?.. Они знали о моих намерениях, и именно мои намерения предопределили то, что я буду там» [18, с. 53—54].

Здесь Комптон прекрасно показывает, что одного физического индетерминизма недостаточно. Верно, ко­нечно, что нам необходимо быть индетерминистами, но нам нужно еще и попытаться понять, как человек, а возможно, и животные могут «находиться под влия­нием» или «управляться» такими вещами, как цели, на­мерения, правила или соглашения.

Так что в этом теперь и состоит наша центральная проблема.

XII

При более внимательном рассмотрении, однако, ока­зывается, что в рассказе о поездке Комптона из Ита­лии в Йельский университет заключены целых две про­блемы. Я стану называть первую из них проблемой Комптона, а вторую — проблемой Декарта.

Философы мало обращали внимание на комптоновскую проблему, а если и обращали, то недостаточно осознанно. Эту проблему можно сформулировать сле­дующим образом.

Существуют объекты, такие, как письма с выраже­нием согласия прочесть лекцию, публичные заявления о намерениях, обнародованные цели и пожелания, об­щие правила морали. Каждый из этих документов, за­явлений или правил имеет определенное содержание или смысл, остающиеся инвариантными, когда мы пере­лагаем их или переформулируем. Таким образом, это содержание или смысл представляют собой нечто вполне абстрактное. И, тем не менее, оно может управлять по­средством краткой условной пометки в рабочем кален­даре физическими передвижениями человека до такой степени, что переправит его из Италии в штат Коннек­тикут. За счет чего же это возможно?

Именно это я и буду называть комптоновской про­блемой. Здесь важно отметить, что в такой форме эта проблема представляется нейтральной по отношению к вопросу, стоим ли мы на позициях бихевиористской или менталистской психологии в приведенной здесь и навеянной текстом Комптона формулировке проблема поставлена на основе поведения Комптона и его воз­вращения в Йельский университет, однако было бы то же самое, если бы мы включили сюда такие духов­ные явления, как волеизъявление, ощущение озарения или овладения некой идеей.

Сохраняя бихевиористскую терминологию самого Комптона, мы можем сформулировать его проблему как проблему о влиянии мира абстрактных значений, смыслов на человеческое поведение (и, следовательно, на физический мир). Здесь слова «мир значений, смыс­лов» следует понимать как сокращенное обозначение совокупности таких разнородных вещей, как обещания, цели и правила разного рода — типа правил граммати­ки, вежливого обращения, логики, игры в шахматы, контрапункта, а также такие вещи, как научные (и дру­гие) публикации, обращения к нашему чувству справедливости или щедрости или к нашему художествен­ному чутью и так далее и тому подобное, едва ли не до бесконечности.

Мне думается, что проблема, которую я назвал здесь комптоновской, является одной из наиболее интересных философских проблем, даже если на нее обращало вни­мание мало философов. По моему мнению, это вообще ключевая проблема, более важная даже, чем классиче­ская проблема о взаимоотношении духовного и телес­ного, которую я стану называть здесь декартовской.

Для того чтобы не возникало недоразумений, я, по­жалуй, упомяну, что, формулируя свою проблему в ти­пично бихевиористских терминах, Комптон, безусловно, вовсе не собирался вставать под знамена правоверного бихевиоризма. Напротив, он нисколько не сомневался ни в существовании своего собственного сознания, ни сознания у других, а также в существовании таких яв­лений, как волеизъявление, размышление, удовольствие или боль. Поэтому он обычно настаивал на том, что здесь таится и вторая проблема, требующая своего ре­шения.

Эту вторую проблему можно отождествить с клас­сической проблемой о взаимоотношении духовного и телесного, или проблемой Декарта. Ее можно сформу­лировать следующим образом: как может случиться, что такие вещи, как психические состояния — волеизъ­явление, чувства, ожидания,— влияют или воздействуют на физические движения членов нашего тела? Каким образом (хотя в данном контексте это и менее важно) физическому состоянию организма удается влиять на свое духовное состояние?[56]

Комптон высказывает предположение, что любое удовлетворительное или приемлемое решение любой из этих двух проблем должно будет согласовываться со следующим постулатом, который я буду называть комптоновским постулатом свободы; это решение должно объяснять феномен свободы, а также должно объяснять, что свободу несет не просто случай, а тонкое взаимо­переплетение чего-то почти случайного и непредсказуе­мого и чего-то напоминающего ограничительное или селективное регулирование, типа цели или стандарта, но, безусловно, никак не жесткий контроль. Ибо нам ясно, что регулирование, возвратившее Комптона из Италии, оставляло ему массу свободы, скажем свободу выбрать американский, французский или итальянский корабль или свободу отложить свою лекцию, если возникло ка­кое-то более неотлагательное обязательство.

Можно сказать, что комптоновский постулат свободы ограничивает приемлемые решения наших двух проблем такими, которые соответствуют идее сочетания свободы и контроля, а также идее «гибкого управления», как я стану обозначать этот тип управления в противовес «жесткому управлению».

Ограничение, содержащееся в комптоновском посту­лате, я принимаю с легкой душой и без всяких огово­рок, и мое свободное и обдуманное, хотя и не без кри­тики, принятие этого ограничения можно рассматривать как иллюстрацию такого сочетания свободы и контроля, которое и составляет самую сущность комптоновского постулата свободы.

XIII

Выше я объяснил, в чем состоят две основные наши проблемы: комптоновская и декартовская. И мне кажет­ся, что, для того чтобы решить их, требуется новая тео­рия, а именно новая теория эволюции и новая модель организма.

Эта необходимость возникла в силу неудовлетвори­тельности существующих индетерминистских теорий. Они индетерминистские, однако мы уже знаем, что одно­го индетерминизма недостаточно, и не ясно, как обойти возражение Шлика и соответствуют ли они постулату Комптона о свободе плюс управлении. Кроме того, проб­лема Комптона совершенно не охватывается ими: они вряд ли имеют к ней отношение. И хотя все эти теории пытаются решать декартовскую проблему, предлагае­мые ими решения не выглядят удовлетворительными.

Теории, которые я имел в виду выше, можно наз­вать «моделями управления рубильником» или, несколь­ко короче, «теориями главного рубильника». В основе их лежит идея, что наше тело — это своего рода маши­на, которой можно управлять с помощью рычага или переключателя с одного или нескольких пунктов цент­рального управления. Сам Декарт зашел даже так да­леко, что указал точное расположение такого пункта управления: дух действует на тело, утверждал он, че­рез посредство шишковидной железы. Некоторые спе­циалисты по квантовой теории выдвигали предположе­ние (и Комптон в предварительном порядке согласился с ними), что наша психика действует на наше тело, воздействуя на определенные квантовые скачки или вы­бирая их. Затем эти скачки усиливаются центральной нервной системой, действующей подобно электронному усилителю, а усиленные квантовые скачки приводят в действие каскад реле, или «главный рубильник», и в конечном счете вызывают сокращение мышц[57]. Мне кажется, что в книгах Комптона можно усмотреть, что эта конкретная теория, или модель, не слишком ему нра­вилась, и он пользовался ею с единственной целью: показать, что человеческий индетерминизм (или даже «свобода») не обязательно противоречит квантовой фи­зике (см. [19, с. VIII; 54]). И я думаю, что здесь он был прав во всем, включая и его нелюбовь к теориям «главного рубильника».

Ибо все эти теории главного переключателя — будь это теория Декарта или теории усиления, выдвигаемые специалистами по квантовой теории, — принадлежат к категории, которую я позволю себе назвать «теориями о крошечных объектах». И мне они представляются почти так же малопривлекательными, как и крошечные дети.

Уверен, что все вы слышали анекдот про незамуж­нюю мать, оправдывающуюся: «Но ведь он такой кро­шечный». Оправдания Декарта кажутся мне подобны­ми: «Но ведь она такая крошечная: только точка в строгом математическом смысле слова, в которой пси­хика может воздействовать на наше тело».

Специалисты по квантовой теории придерживаются весьма сходной «теории крошечных объектов»: «Ведь это с помощью только одного квантового скачка и толь­ко в рамках неопределенности Гейзенберга — а все это такое крошечное — психика может подействовать на фи­зическую систему». Согласен, что определенный прог­ресс здесь есть, поскольку по крайней мере уточнены размеры ребенка. Но сам ребенок мне по-прежнему не нравится.

Ибо каким бы крошечным наш «рубильник» ни был, модель рубильник-сит-усилитель заключает в себе очень сильное предположение о том, что все наши решения являются либо мгновенными (как я назвал их выше в разд. X), либо комбинацией мгновенных решений. Ко­нечно, я признаю, что усилительные механизмы пред­ставляют собой важную характеристику биологических систем (поскольку энергия реакции, высвобожденной или активизированной каким-то биологическим стиму­лом, обычно значительно превосходит энергию активи­зирующего стимула[58]), и я не буду спорить и с тем, что мгновенные решения существуют. Но они радикально отличаются от решений того рода, которые имел в виду Комптон: они так мало отличаются от рефлексов, а по­тому не отвечают ни ситуации комптоновской проблема­тики о воздействии мира значений на наше поведение, ни комптоновскому постулату свободы (ни его идее «гибкого» управления). Решения, которые отвечают все­му этому, принимаются почти незаметным образом в результате долгих размышлений. Они принимаются а процессе, подобном процессу созревания, который ча­стично описывается моделью «главного рубильника».

Рассматривая упомянутый процесс размышлений, мы можем найти в нем еще один намек на нашу новую теорию. Ибо размышления всегда ведутся методом проб и ошибок, или, говоря более точно, методом проб и устранения ошибок, то есть методом предположительно­го выдвижения различных возможностей и исключения тех из них, которые не кажутся адекватными. Поэтому допустимо предположить, что в нашей новой теории можно воспользоваться некоторым механизмом проб и устранения ошибок.

Теперь я в кратких чертах намечу, как я собираюсь действовать дальше.

Прежде чем сформулировать свою эволюционную теорию в общем виде, я начну с того, что покажу, как она работает на одном частном примере, в приложении к нашей первой проблеме, то есть к комптоновской проб­леме воздействия значения, смысла на поведение.

Решив таким образом комптоновскую проблему, я сформулирую свою теорию в общем виде. А тогда обна­ружится, что она содержит в себе в рамках нашей но­вой теории, создающей и новую проблемную ситуацию, самоочевидное и едва ли не тривиальное решение клас­сической декартовской проблемы о взаимоотношении духа и тела.

XIV

Переходя к решению нашей первой проблемы, то - есть комптоновской проблемы о воздействии значения на поведение, следует сделать несколько замечаний об эволюции от животных языков к человеческим.

Язык животных и язык человека имеют много обще­го, но между ними есть и различия, ведь все мы знаем, что язык человека в некотором отношении превосходит язык животных.

Используя и развивая некоторые из идей моего по­койного учителя Бюлера[59], я буду различать две функ­ции, общие для языков человека и животных, и две функции, характерные исключительно для человеческо­го языка, или, другими словами, две низшие и две высшие функции языка, причем будем считать, что высшие функции образовались в результате эволюции низших.

Две низшие функции языка следующие. Прежде всего, язык, как и все остальные формы поведения, об­разуется из симптомов или выражений. Именно симпто­матическое и экспрессивное выражение состояния орга­низма создает лингвистические знаки.

Следуя Бюлеру, я стану называть это симптоматиче­ской или экспрессивной функцией языка.

Во-вторых, для того чтобы осуществился языковой, пли коммуникативный, акт, необходимо наличие не только организма, производящего знаки, или «передат­чика», но и организма, реагирующего на эти знаки, то есть «приемника». Симптоматическое самовыражение первого организма, «передатчика», высвобождает, вызы­вает, стимулирует или обеспечивает срабатывание реак­ций второго организма, реагирующего на поведение пе­редатчика, преобразуя его тем самым в сигнал. Эта функция языка воздействовать на приемник была назва­на Бюлером высвобождающей или сигнальной функцией языка.

Приведем пример. Собираясь улетать, птица может выразить это посредством определенных симптомов. Это может вызвать высвобождение или вызывание опреде­ленного ответа или реакции другой птицы, в результате чего она тоже приготовится улетать.

Заметим, что две функции — экспрессивная и высво­бождающая—отличаются друг от друга, ибо можно указать случаи, когда первая из них проявляется без второй, даже если наоборот и не бывает: птица может своим поведением выразить, что она готовится улетать, не оказывая при этом никакого влияния на другую птицу. Таким образом, первая функция может осуще­ствляться в отсутствие второй, и это показывает, что их можно отделить друг от друга, хотя, конечно, во всех случаях, когда имеет место настоящий языковой обмен;

информацией, используются сразу обе функции языка.

Эти две низшие функции языка, симптоматическая или экспрессивная, с одной стороны, и высвобождаю­щая или сигнальная, с другой, являются общими и для языков животных, и для человеческого языка, и эти две низшие функции присутствуют всегда, когда использу­ется хотя бы одна из высших функций (принадлежащих исключительно человеку).

Человеческий язык несравненно богаче. У него мно­го таких функций и качеств, которыми язык животных не обладает. Две из этих новых функций особенно важ­ны для эволюции логического мышления и рациональ­ности — это дескриптивная и аргументативная функции.

В качестве примера дескриптивной функции я мог бы сейчас описать вам, как два дня тому назад в моем саду зацвела магнолия и что случилось, когда пошел снег. Тем самым я смогу выразить свои чувства и про­будить или стимулировать какие-то чувства у вас: воз­можно, что вы прореагируете, подумав о магнолиях в своем собственном саду. При этом обе низшие функции будут иметь место. Но в дополнение к этому мне придется описывать вам некоторые факты, сделать некото­рые дескриптивные высказывания, и эти мои высказы­вания будут либо фактически истинными, либо фактиче­ски ложными.

Стоит мне заговорить, как я неизбежно начну выра­жать себя; а если вы слушаете меня, то так или иначе реагируете на то, что я говорю. Поэтому низшие функ­ции всегда имеют место. Что же касается дескриптив­ной функции, то се осуществление необязательно, так как я могу говорить с вами, не описывая никакого фак­та. Например, продемонстрировав или выразив вам свое беспокойство, например сомнения в том, хватит ли вас на то, чтобы дослушать эту долгую лекцию до конца, я совсем не обязательно описал что-то. Тем не менее описания, включая и описания предполагаемого поло­жения дел, которые мы формулируем в виде теорий или гипотез, представляют собой чрезвычайно важную функ­цию человеческого языка; и именно эта функция наи­более убедительным образом демонстрирует отличие че­ловеческого языка от языков различных животных (хо­тя в языке пчел и можно усмотреть нечто подобное [24; 25; 38]). И наконец, без этой функции наука вооб­ще не могла бы существовать.

Последней и самой высшей из четырех функций, ко­торые будут упомянуты далее, является аргументативная функция языка, проявления которой можно подме­тить в высшей форме ее развития, в хорошо организо­ванном критическом обсуждении.

Аргумснтативная функция языка не только самая высшая из четырех, рассматриваемых здесь функции, она и самая позднейшая в эволюционном развитии. Ее эволюция тесно связана с развитием аргументирован­ной, критической и рационалистической позиции, и, по­скольку именно эта позиция привела к развитию науки, мы можем утверждать, что аргументативная функция языка привела к созданию того, что можно, наверное, считать наиболее могучим орудием биологической адап­тации из числа тех, которые когда-либо появлялись в процессе органической эволюции.

Как и другие функции, искусство критического рас­суждения развивалось методом проб и устранения оши­бок и имело, безусловно, решающее влияние на способ­ности человека мыслить рациональным образом. (Фор­мальную логику можно охарактеризовать как «органон критического рассуждения»[60].) Наряду с использованием языка в дескриптивных целях его использование для аргументации привело к эволюционному развитию иде­альных стандартов регулирования или «регулятивных идей» (если воспользоваться термином Канта), причем главной регулятивной идеей дескриптивной функции языка стала истина (в отличие от ложности}, а для аргументативной функции на стадии критического об­суждения — обоснованность (в отличие от необоснованности).

Аргументы обычно выдвигают за или против некото­рого утверждения или дескриптивного высказывания. Вот почему наша четвертая, аргументативная функция должна была появиться позже дескриптивной. Даже если я излагаю в комитете свои соображения о том, что наш университет не должен идти на какие-то рас­ходы потому, что он не может позволить себе это, или потому, что гораздо полезнее использовать те же день­ги на что-то еще, я на самом деле выступаю не только за и против чего-то предлагаемого, но также и выдвигаю аргументы за или против некоторого утверждения, ска­жем, за то, что предполагаемые траты не будут доста­точно полезными, и против того, что эти траты принесут пользу. Поэтому всякая аргументация, даже аргумента­ция, относящаяся к чему-то предлагаемому, как правило, направлена на некоторые утверждения, и чаще всего на дескриптивные утверждения.

И все же аргументативное использование языка нуж­но четко отличать от его дескриптивного использования просто потому, что можно что-то описывать, ничего не аргументируя; другими словами, можно описывать что-то, не выдвигая аргументов за или против истинности моего описания.

Наш анализ четырех функций языка, то есть экспрес­сивной, сигнальной, дескриптивной и аргументативной, можно подытожить следующим образом: несмотря на то что низшие функции языка—экспрессивная и сигналь­ная — присутствуют всегда, когда реализуются высшие функции, нам нужно тем не менее отличать высшие функции от низших. А в то же время многие специалисты по исследова­нию поведения и многие философы не заметили высших функций, по-видимому, именно потому, что низшие функ­ции присутствуют всегда, независимо от того, присут­ствуют ли при этом высшие функции или нет.

XV

Кроме тех новых функций языка, которые появились вместе с человеком и развились в процессе эволюции его рационального мышления, нам нужно обратить вни­мание еще на одно различие, по своей важности мало уступающее первому, — между эволюцией органов и эволюцией орудий труда или машин, различие, честь обнаружения которого по праву принадлежит одному из величайших английских философов Самюэлю Батлеру, автору произведения «Едгин» (1872 г.).

Эволюция животных происходит в основном, хотя и не только, в результате видоизменения их органов (или их поведения) или появления новых органов (или но­вых форм поведения). В отличие от этого эволюция че­ловека происходит главным образом благодаря разви­тию новых органов, находящихся вне нашего тела или, нашей личности: «экзосоматически" как это определя­ют биологи, или «внеличностно». Этими новыми орга­нами являются наши орудия труда, оружие, машины, дома.

Рудиментарные зачатки такого экзосоматического развития можно найти, конечно, и у животных. Строи­тельство нор, берлог или гнезд можно отнести к числу первых достижений на этом пути. Здесь уместно напом­нить, что бобры устраивают весьма хитроумные плоти­ны. Но человек вместо того, чтобы развивать у себя бо­лее острый глаз или более чуткое ухо, обрастает очка­ми, микроскопами, телескопами, телефонами и аппара­тами для глухих. И вместо того, чтобы развивать спо­собности бегать все быстрее и быстрее, он создает все более скоростные автомобили.

Но меня больше всего во внеличностной или экзосоматической эволюции интересует следующее. Вместо того чтобы все больше и больше развивать свою память и мозг, мы обрастаем бумагой, ручками, карандашами, пишущими машинками, диктофонами, печатными стан­ками и библиотеками.

Все это придает нашему языку, особенно его дескриптивной и артументативной функциям, нечто, имею­щее совершенно новые измерения. И самое последнее достижение на этом пути (используемое главным обра­зом для усиления наших способностей в аргументации) связано с развитием вычислительной техники.

XVI

Но каким же образом высшие функции и измерения языка связаны с низшими? Как мы видели, они не под­меняют низших, а устанавливают лишь своего рода гибкое управление над ними—управление с обратной связью.

Рассмотрим, например, дискуссию на научной конфе­ренции. Она может быть увлекательной, занятной и со­держать все симптомы и проявления этого, а эти про­явления могут в свою очередь стимулировать аналогич­ные симптомы у других участников конференции. Тем не менее, без всяких сомнений, в определенной мере эти симптомы и стимулирующие сигналы будут вызваны и будут управляться научным содержанием дискуссии, а так как это содержание будет иметь дескриптивный или аргументативный характер, низшие функции окажутся под контролем высших. Более того, хотя удачная шутка или приятная улыбка и могут позволить низшим функ­циям взять верх на короткое время, в конце концов побеждает хорошая, обоснованная аргументация и то, что она доказывает или опровергает. Другими словами, наша дискуссия управляется, хотя и гибким образом, регулятивными идеями истины и обоснованности.

Эта ситуация стала еще более ярко выраженной в результате открытия и совершенствования новой прак­тики книгопечатания и публикаций, особенно когда речь идет о печатании и публикации научных теорий и гипотез, а также статей, в которых эти теории и гипоте­зы подвергаются критическому обсуждению.

Я не могу здесь останавливаться на важности кри­тического рассуждения, так как на эту тему я писал очень много (см. прим. 31 и [49; гл. 24 и прилож. к т. II (1962)], а также [54, предисловие и введение]), и не стану ее затрагивать здесь. Я хотел бы лишь подчерк­нуть, что критическая аргументация представляет собой средство управления: она является средством устранения ошибок, средством отбора. Мы решаем стоящие пе­ред нами задачи, выдвигая предположительно различ­ные конкурирующие теории и гипотезы, своего рода пробные шары, и подвергая их критическому обсужде­нию и эмпирическим проверкам с целью устранения ошибок.

Таким образом, эволюцию высших функций языка, которую я пытался обрисовать, можно охарактеризовать как эволюцию новых средств решения проблем с по мощью нового типа проб и нового метода устранения ошибок, то есть новых методов управления пробами.



edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная